elrond1_2eleven (elrond1_2eleven) wrote,
elrond1_2eleven
elrond1_2eleven

Category:
  • Mood:

Властелин Колец (5, 8)

Чтобы не нарушать темпа и нагнать вчерашнее отставание, вторая глава за день.

Глава VIII. Лечебницы

Туман слёз и усталости был у Мерри перед глазами. Они шли к Воротам, и хоббит едва замечал груды трупов вокруг, зловоние, гарь и дым горящих осадных машин, орков, загнанных в канавы. Везде валялись туши зверей, обгорелых, раздавленных камнями или застреленных мортондскими лучниками через глаза. Дождь ослаб, но нижний ярус Города был по-прежнему укрыт дымом.
Из Ворот выносили обломки, показались и несколько человек с носилками. Эовин осторожно уложили на мягкий матрац, а Теодена накрыли затканным золотом покрывалом. Вокруг Короля несли факелы, бледные в свете солнца и трепещущие на ветру.
Теоден и Эовин поднимали вверх в Город, и все встречные обнажали головы и почтительно кланялись. Мерри это шествие казалось бесконечным и бесцельным путём кошмарного сна, ведущим только в неизвестность. Факелы впереди него пропали. Мерри брёл в темноте. „Это подземелье, ведущее в могилу, где мы все останемся“. Вдруг раздался голос:
— А, Мерри, наконец-то я тебя нашёл!
Хоббит поднял глаза, разогнав немного мрак вокруг, и увидел Пиппина. Они столкнулись на узкой и пустой улице.
— Где Король? И Эовин? — Мерри сел на пороге какого-то дома и заплакал.
— Их унесли в Цитадель. А ты, видимо, заснул на ходу и свернул не туда. Гандальф меня послал тебя разыскать. Как я рад тебя видеть, старина Мерри! Стоп, не буду надоедать болтовнёй. Ты ранен?
— Нет, пожалуй, нет. Правая рука отнялась, когда я его ударил, а меч потом сгорел, словно деревянный.
Пиппин забеспокоился.
— Тогда пойдём. Хотя, ты на ногах едва держишься... Я, пожалуй, тебя донесу. Они вообще не должны были гнать тебя пешком. Но в Городе происходили столь жуткие вещи, что среди них легко не заметить хоббита.
— Ну, я порой предпочитаю оставаться незамеченным, — ответил Мерри. — Только что меня он не заметил... Нет, не хочу рассказывать! Пиппин, вокруг темнеет снова, и рука такая ледяная стала.
— Мерри, опирайся на меня. Здесь недалеко.
— Ты меня похоронишь?
— Ерунда! — Пиппин старался говорить весело, несмотря на страх. — Мы идём в Лечебницы.
Они вышли с улицы, проложенной между высокими домами и четвёртой стеной Города, на главную дорогу, карабкающуюся криво от ворот до ворот. Мерри медленно шагал, пошатываясь и что-то бормоча. „Мне его не донести. И нет никого! А оставлять здесь нельзя!“ — подумал Пиппин. Вдруг он заметил мальчишку.
— Привет, Бергиль! Куда ты? Рад видеть тебя!
— Я бегу к лекарям. Не могу задерживаться.
— Разумеется! Передай им, что со мной больной хоббит, только что с поля битвы. Он сам в Лечебницы не дойдёт. Митрандир будет рад этому известию.
Бергиль убежал. „Ждать надо здесь!“ — подумал Пиппин. Он уложил Мерри на мостовую в солнечном пятне, сел рядом, положил его голову себе на колени, а руки старался согреть в своих. Правая была очень холодной. Вскоре пришёл сам Гандальф. Наклонился, пощупал лоб Мерри.
— В этот Город его стоило ввести с почётом! Вы оправдали моё доверие сторицей. Если бы я не переубедил Эльронда, сегодняшний день мог бы стать поистине страшным, — кудесник вздохнул. — И всё-таки я несвободен, даже когда победа висит на волоске.
Теперь и Фарамир, и Эовин, и Мериадок оказались в Лечебницах под заботливым уходом. Разумеется, старые искусства Гондора были частью забыты, но врачеванием ран и болезней в Городе занимались успешно. Только старость не поддавалась лекарям, да и жить в Гондоре стали почти столько же, сколько в других странах. Люди, перешедшие столетний рубеж, сохранив силу и разум, оставались большей частью только в знатных и древних родах. В битве на Пеленноре люди получали ранения, против которых бессильны все знания лекарей Города. Против Чёрной Тени, исходившей от Назгул, они не имели средств и искусств. Поражённые ею впадали во всё углубляющееся забытье, молчание, холод и смерть. Госпожу Рохиррим и Полурослого, как видели врачеватели, эта болезнь поразила тяжко. В середине дня они ещё говорили что-то во сне, и многие старались разобрать слова и найти в них ключ к излечению, но тьма поглотила их к вечеру, и лица стали серы. Фарамира сжигал непрекращающийся и неутолимый жар.
Гандальф ходил от одного к другому, выслушивал всё, что они говорили, а за стенами продолжался бой, приходили странные известия, но кудесник не оставлял поста и не уходил. Кровавый закат разлился над страной, свет его упал на посеревшие лица видимостью румянца и усмешкой судьбы.
Иорет, самая старшая из всех женщин, оставленных в Лечебницах, плача, смотрела на Фарамира. Его любили все. Она произнесла:
— Алас! Ведь были в Гондоре Короли! В легендах о том времени есть строка: Руки Короля — руки целительные. Так всегда можно узнать настоящих Королей.
— Да запомнят эти слова, Иорет! — сказал Гандальф. — Надежда есть в них. Может быть, действительно возвращается Король в Гондор, или вы не слышали неожиданное известие?
— Я не обращаю внимания на все крики вокруг. Надеюсь только, что эти исчадия Тьмы не ворвутся сюда и не обеспокоят больных.
Огонь за окнами угас серым пепельным вечером, а Гандальф вдруг ушёл.
Как раз на самом закате Арагорн, Эомер и Имрахиль с рыцарями вместе ехали к Городу. У ворот Арагорн произнёс:
— Какой огненный сегодня закат. Знак завершений и перемены мира. Эти Королевство и Город слишком долго покоились в руках Правителей, и если я войду, смуту можно разжечь в разгар войны. Посему я не войду, и не покажусь, пока не увижу, Мордор или мы останемся с победой. Мои шатры будут разбиты в поле, и я там ожидаю приглашения Правителя Города.
— Ты поднял знамя Королей, — сказал Эомер, — показал знаки рода Элендила. Неужели ты примешь отказ теперь?
— Нет, не приму. Но время ещё не пришло, как я считаю. И я не буду бороться с кем-либо, кроме Врага.
— Мудро сказано, повелитель, — добавил Имрахиль. — Я родич Правителя Денетора и могу вам советовать. Он человек железной воли и гордости, старик. С тех пор, как его сын получил ранение, образ мыслей его странно переменился. Однако я не могу оставить вас просителем у дверей.
— Ну, не просителем. Главой Стражников, непривычных к большим Городам и каменным покоям, — и Арагорн приказал свернуть знамя, снял Звезду Северного Королевства и отдал её сыновьям Эльронда.
Князь Имрахиль и Король Эомер поднялись сквозь толпы людей в Цитадель и Башню. В Зале кресло Правителя было пусто, а перед помостом на ложе покоился Теоден, окружённый двенадцатью факелами и двенадцатью стражами из рыцарей Рохана и Гондора. Он лежал на зелёных и белых полотнищах, покрытый до груди золототканым шитьём, поверх которого положили обнажённый меч Короля, а в ногах щит. Свет дрожащих факелов играл в его седых волосах, словно в струях фонтана, а лицо казалось молодым, но спокойным, не как в юности. Казалось, что Король спит.
Задержавшись в почтительном молчании, Имрахиль спросил:
— Где Правитель? И где Митрандир?
— Правитель Гондора в лечебницах, — ответил страж.
— Где Эовин, сестра моя? Она должна лежать рядом с Королём в неменьших почестях.
— Она была жива, когда я встретил людей, несущих их в Город, — ответил Имрахиль.
В душе Эомера вдруг проснулись сразу и радость, и забота, и опасения, и он быстро покинул Зал. Князь пошёл с ним. Вечер наступил, вышли звёзды. На пороге Лечебниц они встретили Гандальфа и человека, закутанного в серый плащ.
— Мы ищем Правителя Города. Говорят, что он здесь. Он ранен? И где поместили Эовин?
— Она здесь же, — ответил Гандальф. — Ещё жива на пороге смерти. Правитель, что вам известно, поражён уже давно стрелою Врага. Да, Правитель Фарамир. Денетор ушёл, и дом его предков сожжён, — кудесник коротко рассказал о печальных и удивительных событиях, произошедших днём в Городе.
— Победа радостна, но куплена дорого, — сказал Имрахиль. — И Гондор, и Рохан лишились власти в один день. Эомер принял Рохиррим, а кто же будет в Городе? Не вызвать ли Арагорна?
— Не нужно никого звать, — вдруг сказал незаметный человек в лориенском плаще, входя в круг света от фонаря. От других Арагорна отличал только зелёный камень — подарок Галадриэль. — Гандальф просил меня придти. Но я здесь только Вождь Дунедайн из Арнора. Пока Фарамир болен, власть должен принять Князь Дол Амрота. И я посоветовал бы Гандальфу взять руководство всеми нами.
Никто не возразил.
— Не будем задерживаться за порогом, — сказал Гандальф. — Войдём! Для больных в этом доме надежда остаётся только с Арагорном. Иорет, мудрая женщина, сказала: „Руки Короля — руки целительные. Так всегда можно узнать настоящих Королей“.
Арагорн открыл дверь, и остальные следовали за ним. У самой двери стояли два стража в форме Цитадели, один по пояс второму. Меньший радостно воскликнул:
— Странник! Прекрасно! Ведь я догадался, что на чёрных кораблях был ты. А они слишком много кричали и не слушали. Как ты успел?
Арагорн, улыбаясь, пожал хоббиту руку.
— Добрая встреча! Только не оставляет времени на рассказы.
— Разве так мы обращаемся к своим Королям? — заметил Имрахиль Эомеру. — Корону он примет, наверное, под ещё одним именем.
— Верно, — обернулся Арагорн к ним. — На древнем языке я Элессар — Камень Эльфов, и Энвиньятар — Возрождающий, — Арагорн дотронулся до зелёного самоцвета. — Но, если получу я власть, Странник станет именем всего моего рода. На древнем языке оно более благозвучно: Тельконтар и я зовусь, и мои наследники будут.
Когда все вошли, Гандальф рассказал, что произошло с Эовин и Мерри.
— Сначала они много говорили во сне, и я ждал и слушал. К тому же, я много сам видел издалека.
Арагорн обошёл всех троих, вглядываясь в лица, сначала Фарамира, потом Эовин и Мерри.
— Здесь мне потребуются вся сила и умение, — Арагорн вздохнул. — Лучше бы Эльронд, старший в нашем роду и самый сильный, был здесь.
Эомер, видя его усталость, заметил:
— Сначала ты отдохнёшь, несомненно.
— Нет. Для Фарамира особенно коротко время. Есть ли у вас целительные травы? — обратился он к Иорет.
— Да, господин. Только их едва ли хватит на всех. И достать больше нельзя. В эти жуткие дни всё разрушено огнём, дороги перекрыты, посыльных так мало! Когда из Лоссанарха прибыла последняя телега, я уже и забыла. В Лечебницах мы стараемся обходиться тем, что есть, и вы это увидите.
— Посмотрим. Вижу пока, что времени мало. Ателас у вас есть?
— Я такого названия не знаю, господин. Нужно спросить знающего старые слова человека.
— Его в наше время в деревнях называют королевскими листьями.
— Ах, эти! Если бы господин назвал, я ответила бы сразу. Здесь их нет. Я и не знала, что у него есть сильные свойства. Я так и говорила сёстрам, когда находила его в лесу: „Королевские листья! Странное название. Я вырастила бы в королевском саду более яркий цветок“. У него только запах сладкий. Вернее, здоровый.
— Именно, что здоровый. Госпожа, надеюсь, ваша исполнительность достойна вашего красноречия. Найдите мне хотя бы один лист в этом Городе.
— Иначе я поеду с Иорет в Лоссанарх, — вставил нетерпеливо Гандальф. — Сразу в лес, а не к сёстрам в гости, и Быстрокрыл научит её спешке.
Арагорн велел вскипятить воду. Потом взял Фарамира за руку, а другую руку положил ему на лоб. Лоб был мокр. Фарамир не шевелится, и дыхание его едва заметно.
— Почти, — сказал Арагорн Гандальфу. — Но виновна не рана. Видишь, она заживает. Если бы его поразила стрела Назгул, он умер бы той же ночью. Это был Южанин. Кто вынул стрелу? Сохранили ли её?
— Я выдернул, и я остановил кровь, — ответил Имрахиль. — Стрелу в спешке не сохранил. Помню, что обыкновенный дротик Южан. Я решил, что она пущена сверху, поскольку иначе этот долгий снедающий жар необъясним. Как вы это понимаете?
— Всё связалось: усталость, огорчение за отца, обида, рана и Чёрное Дыхание. Он человек сильной воли. Ещё до битвы на внешних стенах он бывал под Тенью. Она накрыла его, как бы он ни боролся, накрыла слишком рано. Лучше бы я оказался здесь скорее!
Вошёл человек.
— Господин спрашивал королевский лист, каково общеупотребительное название сего растения, или Ателас на благородном наречии, или для тех, кто знает немного Валинор...
— Знаю много, — оборвал его Арагорн. — Называйте его хоть королевским листом, хоть асе аранион.
— Прошу прощения! Вы начитаны столь же, сколь искусны в войне. Алас, сэр, этой травы в Лечебницах нет. Мы занимаемся серьёзными ранениями и смертельными болезнями. У этого растения нет, на наш взгляд, бо́льших свойств, чем освежать дурной воздух, разгоняя плохое настроение. Есть ещё старый стих, который женщины рассказывают, но не могут объяснить:

(шесть строк)

Бабушкины сказки. Вы, может быть, найдёте их смысл, если он есть. А, вот ещё вспоминаю: старики отваром этой травы утоляют головную боль.
— Вот и найдите, во имя Королей! старика менее начитанного, а более мудрого, который сохранил немного араниона! — воскликнул Гандальф.
Арагорн стал на колени у изголовья Фарамира и положил ему на лоб руку. Он побледнел от какой-то неощутимой борьбы, звал Фарамира по имени, каждый раз всё отдалённее, словно уйдя вслед за ним.
Потом прибежал Бергиль, зажимая в кулаке шесть листочков.
— Сэр, вот королевский лист. Он две недели, как сорван... Но ведь он подойдёт, сэр? — глядя на Фарамира, мальчик расплакался.
— Подойдёт, — улыбнулся Арагорн. — Не плачь.
Взяв два листа, он подышал на них, потом размял. Комнату наполнил живой аромат проснувшегося воздуха, рассыпанного брызгами радости. Когда Арагорн бросил листья в кипяток, со всех спала усталость и нахлынуло воспоминание о росистом рассвете, для каждого о своём, в далёкой стране, не знавшей Тени, где весна есть самоё Весна, а не нынешний краткий миг её отражения. Арагорн, радостный теперь взглядом, поднёс воду ближе к Фарамиру.
— И кто бы подумал! — вполголоса заметила Иорет другой женщине. — Гораздо полезнее, чем я считала. Трава, достойная Королей.
Фарамир открыл глаза, глядя на склонившегося над ним Арагорна.
— Повелитель звал? Что прикажет Король?
— Выйди из Тьмы и проснись! Ты устал. Отдыхай. Ешь. Жди моего возвращения.
— Хорошо, повелитель. Кто же будет праздно лежать, когда вернулся Король?
— Я покину тебя. Другие ждут меня, — сказал Арагорн.
Он покинул комнату вместе с Гандальфом и Имрахилем. Берегонд и Бергиль остались, не сдерживая своей радости. Закрывая дверь, Пиппин услышал торжествующий голос Иорет:
— Король! Слышали? Что я говорила?! Руки целительные! — а вскоре по всему Городу разошлись слова о том, что Король возвратился и несёт исцеление.
Арагорн был уже у Эовин.
— Тяжёлая рана, мощный удар. Сломанная рука заживёт, если у неё будут силы жить. Сломана левая, но зло вошло через правую. Она безжизненна, хотя и цела.
Алас ей! столкнувшейся с врагом гораздо больше сил её воли и руки. Тот, кто обнажает оружие против него, должен быть прочнее стали. Иначе один удар уничтожит его. Почему она встретила этого врага, прекраснейшая дочь королевского рода? Не знаю, что и сказать. Я видел гордый цветок лилии, столь же прочный, как если бы Эльфы выковали его из железа. Или всего лишь мороз захватил его соки, оставив на время стоять твёрдо, но обрекая на скорую смерть в первую оттепель? Её болезнь началась гораздо раньше, верно, Эомер?
— Удивительный вопрос, — ответил Эомер. — Я не виню тебя, конечно. Но я не видел холода, сковывающего сестру, до твоего появления. Свой страх и свои заботы она делила со мной в дни Гнилословца и время забвения, нашедшего на Короля. Она служила ему и боялась. Но не думаю, что это будет причиной.
— Друг мой, у тебя есть кони, оружие и простор полей, — сказал Гандальф. — Её дух равен твоему. И она служила старику, которого считала отцом, и видела, как его сводят в помрачении ума с трона. И она казалась нужной менее, чем палка, на которую опирался Теоден.
Ведь не только для королевских ушей был готов яд Гнилословца. „Дурной старик! Дворец Эорла — грязный трактир, в котором пьют вонючие разбойники, а их вшивое отродье валяется на полу вместе с собаками!“ — ведь ты слышал слова Сарумана? Гнилословец, конечно, облекал эту же мысль в более приятные речи. Если бы преданность тебе и долгу своему не сдерживали её, ты услышал бы смысл сказанного Гнилословцем в словах ещё короче и яснее. И кто узнает, что говорила она темноте бессонной ночи кошмаров, когда жизнь кажется прошедшей, а стены комнаты превращаются в клетку?
Эомер молча стал вспоминать несколько недавних месяцев их с сестрой жизни. Арагорн сказал:
— Я видел то же, что и ты, Эомер. В мире мало несчастий столь же горьких и постыдных, как видеть любовь и не иметь возможности ответить на неё. Печаль и сожаление я нёс в душе от самого Дунхарроу, где осталась она в отчаянии, и на Путях Мертвецов не было у меня мысли страшнее, чем боязнь такого исхода. Но тебя, Эомер, она любит больше. Поскольку знает тебя, а во мне видит лишь блеск славы подвигов, совершаемых в дальних странах. Я могу исцелить её тело и вывести дух из тёмной долины, но проснётся она к надежде, забвению или отчаянью, я не знаю. В отчаянии она погибнет. Полное её исцеление не в моей власти. А ведь её поступок ставит Эовин наравне с величайшими королевами мира!
Он посмотрел в лицо Эовин, белое, холодное и каменно-твёрдое, нагнулся и поцеловал в лоб.
— Эовин, дочь Эомунда, вернись! Твой враг ушёл.
Она не шевельнулась, но дышать стала глубоко и спокойно. Арагорн снова размял два листа ателаса, бросил в тёплую воду, смочил ей лоб и бесчувственную правую руку.
То ли потому, что Арагорн унаследовал позабытые силы Вестернессе, то ли слова его так почувствовали другие, неизвестно. Казалось им тогда, что комнату заполнил свежий, ещё ни разу не тронутый ветер со снежных вершин под яркими звёздами, или с серебряных берегов, омытых морской пеной.
— Вернись, Эовин, Госпожа Рохана, — повторил Арагорн, беря её теплеющую руку. — Тьма ушла и Тень не возвратится.
Потом отошёл.
— Эомер, возьми её за руку и позови, — и Арагорн бесшумно вышел.
— Эовин, Эовин! — произнёс Эомер сквозь слёзы.
— Эомер! Как я рада! Они говорили, что ты убит. Голоса в моём сне... Сколько он длился?
— Недолго. И не вспоминай о нём, сестра!
— Я так устала. Я буду отдыхать. Скажи только, как Король Марки? Только не говори о снах, ведь я знаю, что он погиб. Так, как и предвидел.
— Да, он погиб. Но просил меня прощаться с тобой, и говорил, что ты для него дороже дочери. С почестями он лежит в Цитадели.
— Печально. Но исход лучше, чем я предвидела в мрачные дни, когда Дом Эорла упал в чести ниже пастушеской хижины. А что с оруженосцем короля, с Полурослым? Эомер, за храбрость он достоин стать рыцарем Марки.
— Он здесь же, — ответил Гандальф. — Я пойду к нему, а Эомер задержится здесь. Но пока не восстано́вите силы, доблестная Госпожа, не говорите больше о войне и беде. Я рад видеть вас восставшей к исцелению и надежде.
— К здоровью? — сказал Эовин. — Может быть, пока есть ещё пустое седло и острый меч. Но я не знаю, к надежде ли.
Гандальф и Пиппин ушли. Арагорн был уже у постели Мерри.
— Бедный Мерри! — воскликнул Пиппин, заметив, как его друг посерел и осунулся. Пиппин испугался, что Мерри умрёт.
— Не пугайся, — сказал Арагорн. — Я успел его позвать. Он сейчас очень устал, опечален, и рана его такова же, как и у Эовин. Месть за то, что он посмел тронуть старого Колдуна. Весёлый нрав хоббитов столь крепко держится за жизнь, что всё излечит со временем. Он не забудет этот день, но он не затмит его душу, а прибавит мудрости.
Арагорн взъерошил кудри хоббита, дотронулся до его век и позвал снова. Когда ателас разлился по комнате ароматом луга в солнечный день, полный жужжания пчёл, Мерри открыл глаза.
— Есть хочу. И который час?
— Ужин уже прошёл, но я поищу на твою долю, если мне выдадут, — сказал Пиппин.
— Дадут, — заметил Гандальф. — Притом всё, что пожелает Мериадок, рыцарь Рохана, если в Минас Тирите это будет возможно сыскать.
— Тогда я поужинаю и потом набью трубочку, — сказал Мерри. И помрачнел. — Нет, курить я не смогу.
— Почему же? — спросил Пиппин.
— Он умер, — медленно ответил Мерри. — Я опять всё вспомнил. Он сказал, что сожалеет, что не узнает от меня травяную науку. Почти последние его слова! Над каждой трубкой я теперь буду вспоминать его и тот день, когда он приехал в Изенгард и оказался таким вежливым.
— Кури и вспоминай! — сказал Арагорн. — Доброе сердце, верность клятве. Из своей тени он выехал в прекрасное утро. Ты недолго служил ему, но это честь, достойная воспоминаний.
— Хорошо, — улыбнулся Мерри. — Я буду курить и вспоминать, если Странник снабдит меня. Подарок Сарумана оставался у меня в рюкзаке, но куда он делся в битве, я не знаю.
— Мериадок, — отозвался Арагорн, — если ты считаешь, что я миновал горы и весь Гондор прошёл огнём и мечом, чтобы возвращать вещи беспечно разбросавшим их воякам, то считай так дальше! Если не найдёшь своё зелье, позови непременно одного травника из этих Лечебниц. Он скажет, что за твоей травой не знает никаких особенных свойств, что называют её западной сладостью обыкновенно, галенасом в высоком слоге, по-другому в остальных ныне безвестных наречиях, добавит парочку непонятных ему самому стихов. Далее он с сожалением скажет, что такой травы здесь нет, и посоветует вспомнить историю всех языков, которой не знаешь ты, но знаю я. И я советую тебе того же, потому что не спал с удобством от самого Дунхарроу, а не ел сегодня с рассвета.
Мерри поспешно поцеловал ему руку.
— Прости меня! От самого Бри мы для тебя только обуза. Но мой народ привык подразумевать меньше, чем слова значат. Мы боимся сказать слишком много или выразиться очень серьёзно. И когда шутка неуместна, не знаем, что говорить.
— Я это прекрасно знаю, — ответил Арагорн. — И пусть в Шире будет так вечно.
Арагорн вместе с Гандальфом вышел.
— Есть ли ещё кто-то, подобный ему? — сказал оставшийся Пиппин. — Кроме Гандальфа, разумеется. Они должны быть в родстве. Что касается тебя, вояка, рюкзак твой был у тебя за плечами, когда мы встретились, а сейчас стоит в изголовье. Что Странник заметил сразу. Да и у меня кое-что есть. Давай-ка набивай Лист Долгой Низины, а я поищу ужин. А потом отдохнём и развеемся. Тукам и Брэндибакам тяжело оставаться в высотах славы.
— Верно, — сказал Мерри. — Я пока не могу. Но всё-таки, Пиппин, мы должны помнить и оказывать почёт. Проще начинать с того, что близко от тех мест, где сам оставил корни. В Шире мои корни сидят глубоко. Но будут и страны важнее и выше. И знает Гаффер о них, или нет, но иначе того, что он называет миром и покоем, в его саду не будет никогда. Я рад, что узнал это. И не понимаю, что на меня нашло, чтобы заговорить таким странным слогом. Где Лист? Доставай трубку, если она уцелела.
Тем временем Гандальф и Арагорн отправились к Главному Лекарю, чтобы предупредить его относительно Эовин и Фарамира.
— Госпожа Эовин может скоро пожелать покинуть Лечебницы, — сказал Арагорн. — Но удержите её на десять дней, по крайней мере.
— Фарамир скоро узнает, что отец его мёртв, — сказал Гандальф. — Но о поразившем Денетора безумии не рассказывайте до тех пор, пока он не восстановит силы и не приступит к своим нынешним обязанностям. Следите, чтобы Берегонд и Полурослый не говорили лишнего.
— А как другой Полурослый? — спросил Лекарь.
— Он завтра же встанет на ноги, — сказал Арагорн. — Не препятствуйте. Пусть гуляет с друзьями.
— Замечательный народ, — сказал Лекарь, качая головой. — Неладно скроен, да крепко сшит.
У дверей Лечебниц уже ждали Арагорна. Люди пошли за ним, а когда Арагорн наконец поужинал, просили помочь их друзьям и родичам, раненым или попавшим в Чёрное Дыхание. Арагорн позвал сыновей Эльронда, и вместе они почти всю ночь провели в Лечебницах. Весь Город говорил: „Король возвратился“. Его называли Камень Эльфов, по зелёному самоцвету. Так имя, предсказанное задолго до рождения, оказалось избрано ему его же народом.
Когда Арагорн утомился совершенно, он завернулся в лориенский плащ и незамеченным выскользнул почти на заре из Города, чтобы немного поспать в своём шатре. Утром на Башне сияло знамя Князя Дол Амрота — похожий на Лебедя белый Корабль в синем Море, и возвращение Короля казалось сном.

Tags: tlotr
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments