elrond1_2eleven (elrond1_2eleven) wrote,
elrond1_2eleven
elrond1_2eleven

Categories:

Из ненаписанного - 1а I

Если предыдущий навсегда брошенный черновик был написан более-менее единым приёмом за несколько дней, если мне не изменяет память (а проверять лень) то ли в конце перевода „Сильмариллиона“ то ли в начале перевода „Незавершённых...“, то сегодняшний и далее — гораздо старше. Но ключевое его отличие в том, что он написан не по переводу Легенариума, а по молодогвардейскому переводу-пересказу З. Бобырь „Властители Колец“, и если в каких-то местах я угадал дух Средиземья, то во множестве других принципиальных вещей очень и очень сильно ошибся. Самые старые части — о Мориа — едва ли не ранее 2007, остальное дописывалось и правилось следующие 2-3 года, в том числе по мере перевода ВК приводилось в лучшее соответствие Толкину. Углубясь в Сильм, я понял, насколько... нет НАСКОЛЬКО был неправ, и бросил.

Поправки на возраст и потрясающее отсутствие навыков обдумывать и описывать характеры можно делать, а можно и не делать. Надеюсь, взаимоисключающие параграфы не будут сильно бросаться в глаза.



Глава I. У Хоббитов

1.

Oсень поистине была великолепна. Только в Шире вперемежку растут леса клёнов и вязов, зелёно-сказочные летом и волшебно-золотые осенью. Золото, которое никогда не иссякнет, не холодное и блестящее, а сухое, мягкое, теплое солнечное золото листьев было огромно, спокойно, и тишина, знаменитая тишина Шира царила вокруг; ветерок меланхолически-таинственно шуршал в кронах, взвивая небольшими вихрями уже опавшие листья. Казалось, вот-вот послышится Осенняя песнь эльфов, кроткая и прекрасная, но пусто и тихо было вокруг, лес заглушал всякие другие звуки, придавая шелесту торжественно-спокойный оттенок.
Путники ехали, погружённые каждый в свои мысли. „Жребий брошен! — думал Летописец. — Долго нёс бремя Гандальф, и он выполнил свою миссию до конца. Порой страшно подумать, что все, все кто помнил этот мир моло-дым, уходят: Эльронд, потомок эльфов и Героев Севера, Келеборн и Галадриэль, видевшие Лютиен и страну Вестернессе. Кто же останется? Энт Фангорн, Том Бомбадил, я да Шелоб, — тут его грустная улыбка перешла в гримасу ненависти: Шелоб была, пожалуй, единственным изначально злобным существом, с которого взяли пример эльфы, ставшие орками. — Подошла моя очередь держать в руках судьбы мира“.
— Как же сделан был жезл Гандальфа? — нарушил молчание гном, до того внимательно рассматривавший посох, служивший волшебнику также копьём, палицей и факелом. — Дерево Лориена сломать невозможно, уж гномы знают это лучше всех.
— Ты прав, Гимли, но и эти деревья не вечны. Когда-то и они умирают, падают, огромным своим весом обламывая ветви. Много-много лет назад я сам спросил об этом у Гандальфа, тогда ещё звавшегося Олорином, и он рассказал мне, что нашёл такой обломанный сук на севере, за Серыми го-рами, где есть такой же златолиственный лес, гораздо старше Лориена. Смотрите, — он протянул им жезл, — кривой, как самая настоящая ветка. А исходил пешком Гандальф столько, что отполировал посох: рука странника твёрже алмаза. В течение нескольких тысячелетий после своей гибели деревья Лориена превращаются в митриль. Назвать посох деревянным, у меня никогда язык не поворачивался. Ведь руны на нём Гандальф высекал молотом и зубилом — стоило лишь разогреть его в горне.
— Так Гандальф был кузнец? — удивился Леголас.
— Ещё какой! Я познакомился с ним, когда он был могучим молото-бойцем. В то время он был огромного роста, широкоплечий, с чёрной бородой и гривой волос, летом выгоревших на солнце до рыжего, а зимой тёмных, как чёрное дерево. Кувалдой на полпуда орудовал он как деревянной. Я шёл пешком через современные земли Рохана, тогда страна коневодов принадлежала Гондору, и хотел перековать меч: шкура троллей всегда была крепка, а меч мне достался весьма плохой. Указали мне на его кузницу, я подошёл, показал меч, а он согнул его на колене, как оловянный. „Я, — говорит, — тебе другой клинок сделаю, получше, а этот только для обруча на бочонок сгодится“. Так вот и завели дружбу. Меч, выкованный им, кстати, ношу до сих пор. Кузнецом он был лишь для того, чтобы заработать себе на жизнь, а сам уже в то время вступил в Орден Белых Магов, лет на двести раньше Сарумана. Как бы то ни было, я до сих пор не понимаю, как Гандальф оставался Серым, не став Главой Ордена ещё до Сарумана. Он оставил родину и имя Олорина, став Гандальфом Серым, величайшим Магом огня и света. Немало странствовали мы с ним по северу, западу и югу. Даже будучи магом, он чаще пускал в ход меч, чем за-клинания. Лет триста назад, в нашем путешествии по Андуину, он рубился с тремя троллями и сносил им головы с одного маха. После этого путешествия наши дороги разошлись.
Ночью им не спалось, они сидели у потухшего костра. В глазах Летописца, таких чёрных, что зрачки были неотличимы от радужки, играл отблеск луны.
— Помните, что я сказал вам у Серых гаваней? Началась моя эпоха.
— Так кто же ты? — спросил Леголас.
— Я — Летописец. Сотни тысяч лет я странствую повсюду и вижу всё. И я веду великую Летопись мира. Я видел Белое древо Ортанка в цвету.
— Почему же в Ортанке?
— Пришельцы построили Три Столицы: Ортанк, Дол Рован — Крепость в Лесу, больше известный вам как Дол Гулдур, и Элиадор — город Семи звёзд, позже — Барад-дур. Потом Элиадор завоевали люди Юга, Правители Вестернессе построили Минас Тирит. Три раза может Летописец изменить ход Истории. Пришло время для первого раза.


2.

Tрое приехали в Хоббитон как раз накануне большого осеннего костра. Деревья там со времён возвращения Сэма Гамджи желтели и осыпались в один день, все собирали сухие, как нюхательный табак, листья на открытом месте в огромный ворох, шагов пять в поперечнике и два человеческих, не хоббитовых, а именно человеческих роста. Затем, когда небо заката становилось чуть светлее горящей свечи, с наветренной стороны одной спичкой костёр зажигали. Он некоторое время тлел, но с последним изумрудно-зелёным лучом солнца налетал порыв ветра, раздувал огонь, сухие листья загорались, и в уже тёмный небосвод взлетало огромное пламя. Отблески его играли на окружавших площадку голых деревьях. Ворох прогорал сверху, Сэм перемешивал его и снова костёр разгорался ярко и жарко, высокий огонь пожирал листья, они трещали и, сгорая, распространяли вокруг неописуемый запах, мягкий и в то же время горький. Обычно водившие вокруг огня хороводы с плясками и песнями, хоббиты тихо усаживались вокруг костра, вспоминая, чем был отмечен для них минувший год.
На этот раз гость сидел ближе всех к костру, неотрывно смотрел на огонь, игравший на лезвии обнажённого меча, губы его время от времени шевелились.
„Бильбо и Фродо должны сидеть здесь“, — подумал Сэм. И словно в ответ на его мысль, Летописец и Гимли запели старую песню карликов, которую Торин и его товарищи пели лет шестьдесят тому назад в тёмной гостиной при красных отсветах потухающего камина в доме Бильбо Баггинса под Холмом у Реки:

К хребтам, далёким и крутым,
К пещерам, мрачным и пустым,
Рассветный час уводит нас
За древним кладом золотым.

В былые годы под Горой
Сиял огней весёлый рой, —
Где ныне лишь и мрак, и тишь,
И воздух затхлый и сырой.

Прилежный Карликов народ
Трудился там из года в год:
Он плавил сталь, гранил хрусталь,
Долбил в скале за ходом ход.

Там в золото искусный труд
Вправлял алмаз и изумруд,
Из серебра там мастера
Отлили много чаш и блюд.

Вперёд, вперёд, к вершине той,
К Горе, далёкой и крутой!
Мы в путь идём и мы найдём
Наш клад забытый золотой!

Когда хор карликов звучал —
Гудел, звенел подземный зал;
Но тех баллад, их строй и лад,
Ни Эльф, ни смертный не слыхал.

Лес таял грудою углей,
И ветер плакал меж ветвей;
Играл огонь, как дикий конь,
Багровой гривою своей.

Звонили все колокола
В Долине: к людям смерть пришла,
И с неба пал, свиреп и ал,
Дракон — и Город сжёг дотла!

Хоть были топоры остры,
Хоть были Карлики храбры, —
Огонь и дым отрезал им
Пути к спасению Горы!

Туда, где спит глубоким сном
Дракон на ложе золотом, —
В заветный час, в рассветный час
За нашим кладом мы уйдём!

Песня закончилась, хоббиты потихоньку разошлись, Сэм в последний раз перемешал костёр, в небо снова взметнулось пламя, отблесками игравшее в глазах Летописца и Гимли. Один видел все страшные нападения драконов, другого это касалось непосредственно: Гимли, хоть и был по меркам гномов весьма молод, всё же застал времена, когда полунищие гномы рода Дьюрина работали углекопами и нанимались воевать с орками к людям.
— Жаль, жаль, что я не встретился с Кольценосцем, — сказал гость. — Я был в Мордоре и немного представляю, что пережил он там, дойдя с Кольцом до самой пещеры огня Саммат Наур, — он содрогнулся. — Я был в Мордоре во времена его расцвета и могущества Саурона. Ворота из стали и алмаза под тройной аркой распахнулись, и моему взгляду открылся обширный туннель прямо в стене...

3.

Oн умолк. Ночь уже клонилась к рассвету, а они даже не заметили рассказа, произнесенного медленно, словно в раздумьи, ибо сами события касались их и не только их, память Летописца раскрывала им причины и первоистоки перемен, произошедших в далёком прошлом, и определявших самую жизнь их, и более того, предначертавших будущее Севера. Сэм, придвинувшийся вплотную, вспоминал пережитое им за те полтора суток, которые нёс он Кольцо, борясь со страшной, бестелесной, но потому и могучей, злой волей.
— Жаль, очень жаль, что я не простился с Гандальфом после стольких лет дружбы, жаль, что не поговорил с Фродо, — сказал Летописец уже не-сколько другим голосом, словно стараясь рассеять свои страшные думы. — Фродо да ты, Сэм, много рассказали бы для Летописи, много узнали бы от меня тоже. Но я опоздал, и всего лишь на пару дней. Ну а к старине Бильбо я допустил форменную несправедливость.
— Ты с ним знаком? — спросил тихо Гимли.
— Достаточно близко. Откуда, вы думаете, узнал он о древней истории Шира столько, сколько не знал никто из хоббитов.
— От Гандальфа, — отозвался Гимли.\
— Верно. А он откуда? От меня же. Когда Гандальф заинтересовался хоббитами, он меня и расспрашивал. Через кудесника я познакомился с Бильбо. Потом встретил его после ухода из Шира, когда он бродил по дороге к Ривенделлю. Славно мы с ним тогда погуляли, заходили и к Тому Бомбадилу.
— Фродо мне рассказал о нём и всё, что узнал и заметил в его доме, — встрепенулся Леголас. — Кто он всё-таки такой?
— Да неужто он не называл его имени, а? — удивился Летописец. — Имени достаточно, а если тебе, Леголас, не хватает, то у вашего племени короткая память.
— Мы не помним, как давно живём в этой части мира, стало быть очень давно.
— Вы здесь почти с самого начала времён, и хотя бы это расскажи своим, чтобы не забывали. Том, так или иначе, брат вашего племени. Хозяин Леса. Брат всех Эльфов, в том числе и Эльфов Гор — Гномов, племянник Энтов. Хотя и не любит вспоминать обо всех этих генеалогических связях. Славный и добрый малый. И гораздо веселее меня, хотя, может быть, и не потому, что моложе. Но не завидую я тому, кто сумеет его по-настоящему рассер-дить...
Мы гостили у него неделю, хотя без Бильбо Том меня и на порог бы не пустил. Старик Ива, едва завидев меня на тропе, весь Лес на уши поднял. И так каждый раз, когда я в Старый Лес прихожу. Поэтому Том и недоволен. А мне, честно говоря, кажется, что он стал легкомысленным и довольно заносчивым из-за своих, безусловно, огромных знаний и тысячелетней мудрости.
— Да ты сам, не в обиду будь сказано, мало с кем в хороших отношениях, — заметил Леголас. — Ни Эльфы, ни Люди, ни даже Маги не упоминают о тебе и словом.
— Да, и мне жаль этого, как и, впрочем, самим Вольным Народам, людям особенно, — едко отозвался Летописец. И продолжил мягче. — Одни лишь Гномы всегда были моими добрыми друзьями. Вот только род Дьюрина почти забыл об этом, а в Мориа я гостил, в самом худшем случае, каждые десять лет и чаще.

Костёр прогорел уже давно, зола остыла, утренний ветерок развеял пе-пел.
Сэм, словно отряхнув тягостные воспоминания, встал и предложил всем идти в его дом. Гимли охотно последовал за ним, но эльф и Летописец ещё долго сидели, приглушённо беседуя о чём-то. Был тот самый час, когда солнце уже взошло, но никто ещё не проснулся и не нарушил царящей вокруг священной тишины утра, первого утра зимы. Зима по календарю хоббитов наступала после большого осеннего костра.
Зима наступала в Шире сразу после того, как осыпались деревья. Ещё день-два погода была тёплой, небо — высоким и синим, с большими мохнатыми белыми облаками; затем подмораживало, выпадал снег, и Холм, и Дальние холмы, и деревни по ту сторону Воды погружались во внешнее спокойствие, тишину и неподвижность. Такое впечатление зимой было обманчиво. Летом хоббиты работали в поле, а теперь беспрестанно ходили друг к другу в гости. Сэм принимал гостей в понедельник, среду и пятницу, а ответные визиты наносил во вторник, четверг и субботу. Жизнь в Хоббитоне била ключом, кипела, плескалась через край. Поминутно кто-нибудь заходил поздороваться, попросить огоньку для трубки, и, недолго думая, оставался на ленч, чай, обед, а то и до самого ужина.

4.

Cэм почти ничего не изменил в старом доме, построенном Бунго Баггинсом на деньги семьи Тук. Круглая зелёная дверь по-прежнему вела в туннелеобразный коридор с колышками для шляп и плащей; спальни по левую сторону были с окнами, по правую — без таковых, тёмные, но уютные. Ещё Бильбо Баггинс расширил и углубил нору, а его наследники — Фродо и потом Сэм — жили спокойно, не утруждая себя заботами о доме, да и нужно ли было заботиться о жилище, вырытом в сухом песчаном склоне Холма?
— Подземное жилище — самое удобное. Я не страдаю ни от дождя, ни от ветра, ни от мороза, — говорил Сэм, а Гимли с ним соглашался. Гном чувствовал себя как дома, он удивительно быстро находил общий язык со всеми, кто жил под землёй, непринуждённо болтал с каждым и скоро стал среди хоббитов своим. Леголаса, как и любого эльфа, уважали и немного сторонились, считая невежливым разговаривать с эльфом запросто, как с другом (хоббиты — самые ярые сторонники традиций и строжайшие побор-ники этикета на всём западе). Летописец в первый месяц лишь ночи проводил дома, а при свете дня уходил куда-то. Он и Леголас считали дом низковатым и узковатым, спать им приходилось на положенных на два чурбана досках, упираясь головой в одну стену, а пятками — в другую, а, встав, оба были вынуждены нагибать голову, чтобы не снести лбом притолоки. К середине зимы наступили довольно сильные морозы, окна заросли инеем, а солнце в чистом небе светило, но не грело. Глаза слепило отражавшееся в искристом снегу солнце. У Гимли кольчуга едва налезала на шубу, под шлем приходилось одевать меховую шапку, но привычке вооружаться даже для того чтобы выйти во двор и наколоть дрова, гном не изменял. Вечерами Сэм, Летописец, Гимли, Леголас, Мерри и Пиппин собирались у камина в зале за чашкой горячего чая и подолгу сидели молча. Эльфы и гномы ценят такое умение молчать, когда после целого дня забот и дел мускулы расслабляются, и мысли приходят в порядок. Хоббиты, к сожалению, в большинстве своём не обладают подобным даром, поэтому Летописец с трудом мог подолгу болтать с ними о всяких пустяках, а некоторые хоббиты считали его угрюмым и неинтересным собеседником.
Tags: the carpet of mind, азъ есмь, если хочется писать...
Subscribe

  • Пятиминутка псевдокраеведения

    Предлагаю вниманию немецкую аэрофотосъёмку 30 сентября 1942 года. Она многое показывает, в том числе то, что и Карл Цайсс не зря хлебал своё пиво и…

  • Неугадайка

    Я не буду выдавать это за знатоцкий конкурс, ибо все мои подобного рода затеи нацелены исключительно на поиски возделавших близкое с моим культурное…

  • Внимание, ответ

    на предыдущий вопрос, на котрый, разумеется, версий не поступило. Ответ: арийская апелляция

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments