December 27th, 2019

JRRT&Shklyar

О правописании

Читаю тут 10-й том авантоплюсной ДЭ, посвящённый лингвистике вообще и русскому языку в частности, и некоторым печальным рефреном там возникает так и не принятая весьма существенная виноградовская реформа правописания 1964 года. Аспектов у неё много, например, предлагалось серьёзно упростить писание -нн-, исключив даже стекляный, оловяный и деревяный из исключений, после ц писать везде и (как-то на мой взгляд глупо, скорее наоборот, надо везде писать ы, раз уж [ц] считается всегда твёрдым, как в -ча-ща-чу-щу- после всегда мягких [ч’] [щ’] пишется нейтральный гласный... тогда, правда, придётся и начальное и везде заменить на ы: ыгра, ыголка, ынновацыи... но я увлёкся), ввести нормой жолтый и т.п... В общем, я много бы мог говорить по существу предлагаемых изменений со своей колокольни, но не чувствую себя вправе это делать потому, что, во-первых, моя эпическость вовсе не орфо-, во-вторых, коль скоро мне хватает памяти попросту запомнить правописание всех слов, которые я встречаю, и не только отдельных слов, но и конструкций со знаками пунктуации вместе, то в гробу я видал все примерно грамматические правила — принудительной речи, то бишь диктантов, к счастью, я уже 10 лет не пишу и дальше не планирую, а если самому понадобится что-то написать, обойдусь и тем, что твёрдо знаю. И вообще, эта наша межеумочная фонематичность как утка — ходит, летает и плавает, но всё это делает хреново, и недостатки её, боюсь, фундаментальны и непреодолимы.

А вот почему эта реформа была невозможна, но другие состоялись, я сказать могу с точки зрения социологической, как бы ни были мои познания в социологии скудны, и тут всё, на мой взгляд, достаточно просто. Общество приемлет те перемены правил, которые либо уже случились де-факто и должны быть просто зафиксированы в писаной норме, либо те, которые ощутимой части этого общества несут благо, а остальным не причиняют вреда или неудобства. Так вот, реформа 1956 года была весьма мелкой и касалась, насколько я могу видеть, закрепления одного из двух уже существовавших вариантов нормы, а второй объявляла устаревшим, то есть эта реформа была не преобразовательной, а унификационной. Преобразовательные и упрощающие реформы нужны тем, кто грамоте учится, но совершенно не нужны тем, кто уже грамотен. Реформа 1918 года была реформой настоящей, большой и мощной и упрощающей, но оказалась возможна потому, что 90% людей тогда были просто неграмотны. После кампании по ликбезу единственными бенефициарами упрощающих реформ остались лишь дети от 6 до 18 лет, и достаточно посмотреть на демографическую пирамиду, чтобы убедиться в смехотворности попыток кардинальной реформы сейчас. И я говорю вовсе не о не менее смехотворном сопротивлении пуристов объективным законам языка вроде признания кофе среднего рода, смещения ударения в глаголе звонит и т.п. — пуристов мало, они просто громко вопят, а вот протащить жОлтый через О и всё прочее сквозь всю сложившуюся систему образования и печати, да ещё с давлением огромного объёма текстов, опубликованных по нынешней орфографии — задача невыполнимая, в свободном обществе проще вбить в головы слабого меньшинства сложную систему, чем переучить властвующее большинство, уже владеющее этой системой.

Тут, правда, надо, как полагается, сказать и прямо противоположное: во всём, изложенном абзацем выше, таится и метод эту самую реформу провести, если вспомнить крайнюю детоцентричность обществ, прошедших второй демографический переход. Да, неграмотных мало и они слабы, но их во главу угла (обоснованно или нет — можно спорить, но реальность такова) ставит сильная и грамотная часть общества. Так что те, кто хочет реформу правописания провести, должны объяснить родителям и учителям, сколько времени и нервов они смогут сэкономить в результате.