elrond1_2eleven (elrond1_2eleven) wrote,
elrond1_2eleven
elrond1_2eleven

Categories:

Незавершённые Сказания Средиземья и Нуменора. (В. Э, II, б)

Возвратившись в Арменелос, Альдарион представил Эрендис отцу как невесту свою, и Менельдур обрадовался наконец и велел устроить праздник не только в Городе, но и по всему Острову. В качестве подарка Эрендис Король выделил изрядный кусок земли в Эмерие и отстроить там велел побеленный дом. Альдарион же предложил ей:
— Есть у меня ещё в сокровищнице драгоценные камни, подаренные Эльфами с далёких берегов за то, что помощь мы им оказали. Зелёные, словно отблеск солнца на свежих листах.
— Нет, не возьму, — ответила Эрендис. — Ты уже дарил мне, хотя и прежде времени, и кроме того камня я ничего не возьму.
Эрендис передала ему тот самый алмаз, теперь иначе оправленный в серебро и пришитый к ленте, а Альдарион сам повязал её. Много лет носила Эрендис алмаз на ленте на лбу, из-за чего называли её Тар-Элестирне[*]. Мир и радость царили в Арменелосе и в доме Короля, и по всему Острову. Как гласят хроники, богат и прекрасен был тот год, от начала Второй Эпохи уже восемьсот пятьдесят восьмой.
Лишь Мореплаватели некоторое недовольство чувствовали, ибо их Адмирал пятнадцать лет провёл на берегу, отойдя от всех дел, в результате чего не только далёкие экспедиции прекратились, и плавать без Наследника даже храбрые капитаны стали не дальше, чем к Гил-галаду, но и лес вновь иссяк на верфях Нуменора. Они просили Альдариона вернуться, и он вернулся. На первых порах Эрендис была с ним, но скоро не могла уже видеть деревья, срубленные в расцвете их сил, и расставаться они стали надольше.
В год, когда долженствовало быть свадьбе, ибо не в обычае у Нуменоридов ждать дольше трёх лет со дня обручения, Альдарион посуху ехал из Андуние к Берегару, где жила тогда Эрендис. На вершине хребта, укрывавшего гавань от северных ветров, он обернулся и бросил взгляд к горизонту. Западный был ветер, ровный, для тех, кто в Средиземье плывёт, благоприятный, и белогривые волны накатывались на берег. Перехватил дух ему воздух суши, заколотилось сердце, будто молот, распалённое прежними мыслями, но Альдарион, подождав, овладел собой, отвернулся и поехал прямо через тот лес, где пятнадцать лет назад увидел Эрендис, приняв её за Эльфа. Может быть, опять так видеть её он надеялся, и спешил. К вечеру добрался он до дома.
Радостно приветствовала его Эрендис, и сам Альдарион был счастлив. О свадьбе, однако, не говорил он, хотя и ждали все именно этого. Часто стал он замолкать посреди общего разговора, и в такие минуты Эрендис легко было поймать его взгляд, на неё устремлённый, холодный и странный, и невеста, жениха давно знавшая, содрогалась, понимая, что предвещают такие настроения. Нунет, также то замечая, полагала, что „словами раны бередить не следует“, и терпение Эрендис её успокаивало. Возвращаясь вместе с Эрендис в Арменелос, Альдарион тем веселее становился, чем дальше отъезжал от Моря. Но ничего он не рассказывал ей о том, в какой борьбе с собою впервые находится, во власть каких неразрешимых сомнений попало его сердце. Так миновал год, в течение коего Альдарион ни о чём существенном не заговаривал, но в Роменна появлялся всё чаще и вновь к делам Союза примкнул. На заре следующего года он беседовал наедине с отцом.
— Сын, когда же введёшь в дом долгожданную жену свою? Уже три года с лишним миновало, и я дивлюсь, как вытерпел ты их.
— Нет, Атаринья, — ответил Альдарион медленно. — Восемнадцать лет. Слишком долго. Я не сплю в постели, с отвращением подымаюсь в седло, и крепкая суша жжёт мне ноги.
Жалел, но не мог понять сына Менельдур, ибо сам не корабли более всего любил.
— Алас! Ты обручён уже, и Море второй женою взять не можешь, как запрещает то закон и обычай Элдар и Эдайн.
Тут определяться стал Альдарион, вспоминая речи Эрендис, и думая (пусть и неверно), что с Менельдуром она сверяла свои слова. С юности, понуждаемый куда извне, шёл он прямо в противоположную сторону.
— Женившись, кузнец куёт, горняк руду копает, гонец скачет по стране, а моряк вновь ставит парус.
— Мало будет женатых кузнецов, если по пять лет станут они не отходить от горна, — ответил Менельдур. — Мало женатых моряков, и их жёны терпят лишь потому, что таковы их удел и судьба. Наследник же Скиптра ни по традиции отцов, ни по иной какой необходимости моряком не бывает.
— Не судьба играет человеком, — ответил Альдарион. — Есть ещё время.
— Нет, времени уже нет, — ответил Король. — Эрендис не из Рода Эльроса, её время короче и бежит скоро.
— Двенадцать лет она держала меня и ждала, а я не прошу и трети от этого срока.
— Вы не были обручены тогда. Теперь вы оба несвободны. Ждала она, опасаясь того, что сейчас готово произойти, если не овладеешь ты собой. Как я понимаю, ты не говорил явно, но дал понять, что связался словом.
— Лучше мне с нею говорить сразу, а не со всеми подряд, — сердито ответил Альдарион и вышел.
Скоро после того он сказал Эрендис о том, что снова желает отправиться в дальнее плавание, и на берегу уже потерял всякий покой и сон. Эрендис побледнела и произнесла:
— Я думала, что о свадьбе нашей ты пришёл говорить.
— И о ней тоже. Свадьбе быть сразу же после моего возвращения, если ты согласна ждать.
Тут Альдарион посмотрел ей в лицо пристально, подумал и добавил:
— Нет, я построю корабль, какого Мореплаватели никогда не строили, плавучий дворец для моей Королевы. Вместе со мною, Эрендис, ты отправишься под благословением Валар в страны, где в бескрайних лесах Яванны по-прежнему поют Эльфы и слышен рог Ороме.
— Нет, Альдарион, — всхлипнула Эрендис. — Я верю тебе и радуюсь тому, что мир хранит красоту, о которой ты рассказываешь, но не хочу и не буду её видеть. Леса Нуменора лишь милы мне. На корабле вдали от берега умру я от тоски, ибо ненавидит меня Море за то, что так надолго похитила у него тебя, а время то потеряла бесцельно. Хорошо, отправься! Но пощади меня и не мсти столькими же годами ожидания.
Удивился Альдарион, слыша от Эрендис те же слова, кои запальчиво он бросил отцу. В тот год он не отплыл и маялся.
„Умрёт она на корабле вдали от суши! Я сам засохну с тоски, на эту сушу любуясь, и чтобы хоть какие-то годы остались нам обоим, придётся расставаться снова!“
Весной он готов был с тремя кораблями, и на Острове рады были, пожалуй, лишь Мореплаватели. В месяц Вирессе они отплыли, и Эрендис прикрепила на носу Паларрана Ветвь ойолайре, и от слёз удержалась. По крайней мере, пока корабль не скрылся из виду за высоким новым молом.
Больше шести лет отсутствовал Альдарион. Даже Альмариан встретила его холодно. Мореплавателей уважать перестали, ибо сочли отношение их главы к Эрендис жестоким. Однако задержался Альдарион не по своей воле. Виньялонде совсем запустел, ибо Море разрушило и предыдущие его перестройки и свело на нет усилия по ремонту. Люди побережий стали Нуменоридов бояться и открыто враждовать с ними, а слух пошёл, что объявился Властелин, ненавидящий Людей Из-за Моря. Когда намерился Альдарион вернуться домой, южный ветер поднялся и отнёс его в Митлонд, где сначала пережидал он долго, а потом снова направился на запад, и вновь налетел ветер с юга, загнав флот далеко в опасные льды. Потом переменился ветер на попутный, но, заметив уже с носа вершину Менельтарма, с ужасом увидел Альдарион, что Ветвь увяла, чего с ойолайре не бывает, пока стоит она комлем в солёной воде.
— Да, Адмирал, помёрзла она, — заметил вперёдсмотрящий. — Я очень рад видеть Столп.
Придя к Эрендис, которая не подошла обнять его, Альдарион остановился чуть ли не в дверях и потерял дар речи, чего с ним не случалось.
— Садись же, — пригласила Эрендис, — и рассказывай. Немало, должно быть, случилось за эти годы.
Стал рассказывать Альдарион, и лишь беды и препятствия припоминал.
— Благодаря щедрости Валар вернулся ты, несмотря ни на что, — заключила Эрендис, — и я очень рада, что осталась на берегу, ибо увяла бы там гораздо скорее Вечнозелёной Ветви.
— Теперь откажи мне, и никто не осудит, — ответил Альдарион. — Могу ли я надеяться на то, что любовь твоя выдержит больше, чем ойолайре?
— Так и есть. Не погибла она ещё от мороза, Альдарион. Как же отказать тебе, чьё появление сравнимо с новым солнцем после долгой зимы?
— Да начнётся же лето!
— И пусть зима не возвращается, — подтвердила Эрендис.
К великой радости Менельдура и Альмариан на следующую весну назначили они свадьбу, и наконец в восемьсот семидесятом году в звенящем от песен Арменелосе Альдарион взял в жёны Эрендис. Потом весь Нуменор объехали они, и ко Дню Середины Лета завершили путешествие в Андуние, где пировали, как раньше не бывало, Валандил и все жители Восточной Провинции, гордые тем, что Королева будет из их края.
Утром праздничного дня Альдарион сидел у окна, смотревшего на Море, и вдруг воскликнул:
— Смотри, Эрендис! Видишь, судно спешит в гавань? Не Нуменорский то корабль, и не только тебе не ступать на его борт, но и даже мне не суждено поднять на нём парус.
Эрендис увидела большой корабль с серебристыми парусами, и морские птицы вились вокруг него, и яркая пена сверкала под форштевнем. Элдар дружили крепко с жителями Андустар, и приплыли теперь на свадебный пир[1], нагруженные цветами. К вечеру все были коронованы венками из эланора[2] и сладостно-ароматного лиссуина. Певцы также приплыли, помнившие песни Нарготронда и Гондолина, и другие родовитые Эльфы уселись за пиршественные столы. Жители Андуние, тем не менее, прекраснейшей из всех признавали Эрендис и говорили, что подобна она Морвен Эледвен[3], и взор её ярче даже, чем у гостей из Аваллоне.
Альдариону подарили Эльфы саженец дерева с белоснежной корой, ровным и твёрдым, будто стальным, стволом, но совершенно без листвы.
— Благодарю вас, — ответил Альдарион. — Цены не будет лесу из таких деревьев.
— Может статься, — ответили Эльфы. — Мы не срубили ещё ни одного. Цветут они зимой, за что мы их ценим.
Эрендис они подарили пару птиц с золотыми клювами и лапками, певших одну мелодию с неисчислимо-разнообразными вариациями, но только вместе. Разлучённые, при первой же возможности летели они друг к другу, и поодиночке не пели.
— Как же их держать? — спросила Эрендис.
— Отпусти их на волю. Они умны и обучены узнавать тебя, и везде последуют за тобой. Живут эти птицы долго, и может быть, в садах ваших потомков их будет петь великое множество.
Ночью проснулась Эрендис от сладкого аромата и выглянула в окно. Яркая ночь под полной луной посеребрила землю. Две птицы сидели бок о бок на подоконнике.

***

Когда завершилось празднование, Альдарион и Эрендис некоторое время гостили у её родителей, потом простились с Берегаром и Нунет и вернулись в Арменелос, где по приказанию короля для его Наследника готов был дом и сад. В саду укоренили они дерево, подарок Эльфов, и две птицы пели потом в его ветвях.
Через два года Эрендис зачала, и весной года следующего родила дочь, с младенчества необычно красивую. Говорили с высоты веков, что в Роду Эльроса дочь Альдариона красотою превзойдена, разве что, Ар-Зимрафелью Последней. Первым именем назвали её Анкалиме. Эрендис рада была думать: „Теперь сына и наследника пожелает Альдарион, и долго будет жить со мной“. По-прежнему боялась она соперничества с Морем, хотя то скрывала, говорила с мужем свободно о его былых странствиях и планах на будущее, но тщательно следила, чтобы Альдарион не задерживался на Эамбаре среди Мореплавателей. Однажды приглашал Альдарион жену на борт, но, видя по глазам, насколько она боится, не настаивал. Проведя на берегу пять лет, Альдарион, как и опасалась Эрендис, вернулся сначала в ипостась Старшего Лесничего, и подолгу отсутствовал дома. Былыми стараниями Наследника в Нуменоре поднялись обширные посадки, но число Нуменоридов неуклонно росло, лес требовался везде. Хотя Эдайн очень много переняли от Нольдор для обработки металла и камня, предпочитали всем материалам они дерево, из коего делали как предметы обихода, так и резные произведения искусства. Альдарион велел засаживать каждую вырубку, и для новых лесов в подходящих местах наметил участки. Именно тогда стали называть его все Альдарионом, и под именем этим потом принял он Скиптр. Многие, в том числе и Эрендис, полагали, что к деревьям как таковым равнодушен он, и лишь будущие брёвна и доски в них видит.
Может быть, и с Морем также было. Давно уже сказала Нунет дочери: „Корабли он предпочитает, ибо они изделие человеческих рук и ума. Я думаю, не ветры и волны зовут его душу, не берега неведомых стран, а какая-то мысль или сон преследует его“. Кто знает, насколько она была права? Прозорлив был Наследник Альдарион, ждал времени, когда умножившиеся Нуменориды не смогут поместиться на острове, когда много им потребуется земли и прочего. Осознанно или на грани разума помышлял он о великой славе Нуменора и могуществе Королей, полагал, что следует основать порты, откуда власть их будет распространяться на Большие Земли. Скоро от посадок перешёл он снова к судостроению, и замыслил корабль величайший из всех, с мачтами ростом с гору, увенчанными, словно облаком, громадой парусов, с корпусом размером с замок, чтобы вместил людей довольно для нового города. Вдоволь работы стало кузнецам и плотникам Роменна, когда среди прочих судов на верфи поднялись огромные шпангоуты. Хотя Туруфанто называли, Деревянный Кит, то было ещё не имя. Эрендис не от Альдариона обо всём узнала, и стала беспокоиться.
— Адмирал, — заметила она однажды, стараясь избавиться от многозначительного тона, — к чему новые затеи с кораблями и верфями? Разве мало их у нас? Разве мало прекрасных деревьев срублено в расцвете их сил?
— Немало, — ответил Альдарион, не глядя ей в глаза. — Я посадил уже гораздо больше, чем срублено. Даже Наследник и счастливый муж и отец должен хоть чем-то занимать своё время.
Больше эта тема промеж них не звучала.
Когда почти четыре года было Анкалиме, Альдарион прямо сказал Эрендис, что собирается в новое плавание далеко от Нуменора. Она смолчала, ибо всё ей давно уже было известно, и слова оттого бессильны. Альдарион помедлил до дня рождения дочери, который постарался сделать самым радостным праздником для неё, хотя остальные в доме смеялись порой через силу. Укладываясь спать, девочка спросила:
— Куда мы поедем этим летом? Мама рассказывала о белом домике среди лугов. Я хочу посмотреть на него.
Альдарион не ответил. На следующее утро он ушёл и отсутствовал несколько дней, занимаясь подготовкой. Вернувшись, он простился с Эрендис, и она не сумела сдержать слёз, опечалив сердце Альдариона, но лишь укрепив его решение.
— Эрендис, ведь я восемь лет на берегу! Не привязать даже тебе навечно к суше человека, в чьих жилах кровь Эарендила и Туора. Я скоро вернусь.
— Скоро? Годы не вернуть. Мои будут короче твоих, юность скоро минует. А мои дети, твой наследник? Теперь так часто ночи я провожу в одиночестве[4].
— А я считал все предыдущие годы, что ты это предпочитаешь, — ответил Альдарион. — Но не будем гневаться друг на друга. Эрендис, взгляни в зеркало и себе признайся, что по-прежнему ты молода и прекрасна. Два года у тебя прошу! Лишь два года.
— Скажи прямо, что возьмёшь ты два года, несмотря на мои слова и слёзы. Возьми! Но помни кровь Туора и Эарендила, верных слову своему.
Следующим утром, поцеловав Анкалиме на прощанье и освободившись от её объятий, Альдарион вскочил в седло и уехал в Роменна. Скоро поднял там паруса Хирилонде, Гавань свою Ищущего, и ушёл в Море без благословения Тар-Менельдура и Ветви Возвращения от Эрендис, кою она ни сама не привязала, ни с кем другим не послала. Теперь на носу флагмана зеленела ветвь, принесённая женой одного из капитанов. Альдарион в дурном расположении духа смотрел лишь вперёд и за корму не оглядывался, пока, по прикидкам его, Менельтарма не утонула за горизонтом.
Тот день Эрендис провела в печальном молчании в своей комнате, и чувствовала в сердце уже холодный нож ярости, ранивший любовь. Не меньше, чем Море, возненавидела она вдруг и деревья, так напоминавшие мачты. Посему уехала она из Арменелоса в Эмерие, решив: „Блеянье овец милее сердцу моему, чем писк чаек“. Белый её фермерский домик стоял на западном склоне посреди лужайки, безо всякой ограды переходящей в пастбище. Только дочь она взяла с собой, и вдвоём они составляли друг другу компанию. Эрендис не держала никогда и даже не пыталась составить свой двор, и в Эмерие поселилась в гордом одиночестве, не считая немногих слуг и пастухов, живших отдельно и не на виду. Анкалиме и людей-то почти не видела. Гостей у них не бывало, а вестники от Короля, торопливо передав сообщение, спешили обратно, ибо какой-то холод в доме чувствовали и необъяснимое стремление говорить всегда шёпотом. Вскоре после переезда в Эмерие Эрендис проснулась однажды под пение птиц, тех самых двух птиц с золотыми клювами, которых она забыла и оставила в Арменелосе.
— Улетайте, глупые! Здесь нет места вашей радости!
Оборвав песню, птички взмыли в небо, три круга сделали над крышей и устремились на запад. Тем же вечером они пели уже на подоконнике спальни в доме Берегара, где Эрендис с Альдарионом были после свадьбы. Наутро Нунет и Берегар увидели их, но когда Нунет хотела взять их в руки, птички взлетели и направились на запад, через Море в родную страну.
— Он снова уплыл, — вздохнула Нунет.
— Почему же она не известила нас, и не вернулась домой? — удивился Берегар.
— Вот были её вести, — ответила Нунет. — Зачем-то прогнала она дар Эльфов. Ни к чему хорошему то не приведёт. Зачем? Зачем? Понимала она, с чем столкнётся. Пусть! Берегар, здесь уже не её дом. Оставим Эрендис в покое. Альдарион вернётся, а дотоле, может быть, Валар ниспошлют ей разум. Или хотя бы талант притворства.
На второй год Король советовал Эрендис готовить дом в Арменелосе ко встрече, но заметил, что сама она возвращение как бы и не планирует. Эрендис прислала ему такой ответ:
— Если прикажешь, атар аранья, я приеду. Но куда спешить? Когда парус его покажется на востоке, времени всё равно будет достаточно.
А про себя подумала: „Король думает, что я буду махать с причала, будто жена моряка? Нет, эта роль сыграна до точки, и чаша выпита до дна“.
Год миновал, и новый начался, и к осени придвинулся, а флаг Альдариона так и не поднялся на горизонте. Эрендис заперла дом в Арменелосе, от фермы в Эмерие теперь не отдалялась более, чем для лёгкой прогулки, и обратилась вся к дочери. Даже к Нунет и Берегару она Анкалиме не отпускала от себя. За время затворничества она сама научила дочь читать, писать и говорить по-эльфийски, как говорили в Западной Провинции, где, например, в доме Берегара речь Элдар была обиходною. Эрендис мало любила язык Нуменоридов, предпочитаемый, напротив, Альдарионом. Сама Анкалиме потом из книг, бывших в доме, прочла о Нуменоре и Древних Временах. Кой-чему, в жизни полезному, учила её одна из помощниц, о чём сама Эрендис не подозревала, но было то ученье из осторожности скупо, ибо все побаивались мрачной хозяйки. Не было повода к веселью у Анкалиме, не знала она музыки в доме, холодном и глухом, словно покойник лежал в нём. В Нуменоре играли на музыкальных инструментах традиционно мужчины, так что музыкой для Анкалиме были лишь песни работниц фермы, которые пели подальше от дома и от ушей Белой Госпожи. К семи годам Анкалиме стала с позволения матери гулять по округе, и время от времени с пастушками она уходила и дальше пасти овец.
Летом того года случилось однажды, что с одной из дальних ферм в дом послали мальчика несколько старше Анкалиме. Девочка увидела его на заднем дворе, когда он обедал хлебом и молоком. Мальчик взглянул на неё без интереса, но потом отставил кружку и сказал:
— Гляди-гляди во все глаза, я не против. Ведь ты красивая, хоть и очень худенькая. Будешь? — он протянул ей ломоть.
— Ибал, а ну прочь! — крикнула пожилая женщина, появляясь в дверях. — Пока не забыл слова, которые я тебе велела передать!
— Матушка Замин, на вашей ферме и сторожевых собак-то не надо! — ответил мальчишка, перескочил воротца и бегом скрылся с глаз. Матушку Замин, и особенно язык её, трудно было обуздать даже самой Госпоже.
— Кто это? — спросила Анкалиме.
— Мальчишка. Хотя уж тебе-то неоткуда знать, кто они такие. Этот больше всего ест и шумит, но всё-таки не без пользы. Отец его, вернувшись, увидит хорошего сына. Правда, ещё через пару лет он его не узнает при встрече, и то же может случиться ещё кое с кем.
— У... мальчишки тоже есть отец?
— Улбар его отец, пастух одного важного лорда, родича Короля. Он южнее отсюда живёт. Называем мы его Повелителем Пастухов.
— А почему его отец не дома?
— Хорошо спросила, херинке моя! — отозвалась Замин. — В Мореплаватели эти он подался, вместе с твоим отцом, Наследником Альдарионом, ушёл в Море. А почему и зачем — у Валар спроси, а не у меня.
Тем вечером Анкалиме вдруг спросила у матери:
— Моего папу зовут Наследником Альдарионом?
— Звали, да. Почему ты спрашиваешь? — ответила Эрендис спокойно внешне, но удивилась, откуда дочь узнала, ибо сама не говорила никогда об Альдарионе. Анкалиме не ответила, а спросила снова:
— Когда он вернётся?
— Меня не спрашивай! Может быть, и никогда. И это не должно тебя волновать. По крайней мере, пока ты любишь мать, мать тебя не покинет.
И Анкалиме об отце больше разговор не заводила. Год и ещё год прошли. Ей стало девять. Овцы принесли новых ягнят, потом время стрижки прошло, лето иссушило траву, а осень разразилась дождями. И с Востока с ветром и облаками прибыл Хирилонде в Роменна. Весть о том пришла в Эмерие, но Эрендис даже в лице не изменилась. Никто не встречал Альдариона у причала, дом свой в Арменелосе нашёл он запертым и испугался даже, но не стал спрашивать кого попало, а к Королю направился первым делом. Не ожидал сын тёплого приёма, и ожидания оправдались. Менельдур спрашивал его тем тоном, каким говорят неисполнительному офицеру.
— Задержался ты на три года от обещанного дня.
— Алас! Даже я заскучал по дому и давно уже мечтал положить курс на запад, но дел оказалось слишком много. Всё пустеет и разрушается, когда меня нет.
— Также и на родине твоей, — ответил Менельдур.
— И также надеюсь я всё поправить, — сказал Альдарион. — Мир меняется неуклонно. Мимо нас прошли почти десять веков с битвы Гнева Валар против Ангбанда, в Средиземье те времена канули в легендарное прошлое среди вновь беспокойных и испуганных племён тамошних Людей. Нужен твой совет. Рассудим же дела мои и определим, как следует поступать в будущем.
— Несомненно, — ответил Менельдур. — Лишь здесь я вижу смысл в поступках твоих. Но прежде есть неотложное дело. Первый совет мне был дан отцом старой поговоркою: „Король, стань прежде в своём доме властелином“. Первый совет мой сыну Менельдура таков: есть твоя жизнь. Твоя, и ничья больше, кою забывал ты, коей отказывал в праве быть. Домой возвратись прежде всего!
— Так скажи, если знаешь, где мой дом? — ответил Альдарион вдруг жёстко.
— Там, где жена твоя. Из необходимости, или нет, но ты нарушил данное ей слово. Сейчас она в Эмерие, в своём доме, сколь возможно далеко от Моря. Отправляйся сей же час.
— Если бы я узнал хоть что о том, — ответил Альдарион, — то уехал бы прямо с пристани. Негоже было спрашивать о жене у первого встречного.
Он отошёл было, но вдруг развернулся на каблуках и отдал честь:
— Капитан Альдарион, помимо неверности слову и бродяжной страсти, страдает ещё и недостойной забывчивостью. Вот письмо, кое передали ему для Короля Арменелоса.
Передав послание, он поклонился снова и ушёл, несмотря на то, что стемнело уже. Часа не прошло, как оседлал он коня и с двумя спутниками, Хендерхом из Андустар и Улбаром из Эмерие, отправился.
Подгоняя усталых коней, они прибыли к вечеру следующего дня к холодному белому дому. Едва увидев его, Альдарион протрубил в свой рог. На ступеньках крыльца ожидала его Эрендис, гордо распрямившись и подняв подбородок. Была она очень бледна, и ярко блестели глаза.
— Ты опоздал, и я давно не жду тебя. Нет здесь и тени тех приготовлений, что были к обещанному времени.
— Моряк неприхотлив, — ответил Альдарион.
— Хорошо, — ответила Эрендис, возвращаясь в дом. Потом появились две женщины и старуха, которая, когда Альдарион вошёл, сказала его спутникам:
— Нет, вам здесь ночевать негде! У подножия холма вас найдут, где поместить.
— Замин, я здесь не останусь, — ответил Улбар. — С позволения Адмирала Альдариона я поеду домой. Как там теперь?
— Порядок. Сына ты и не узнаешь. А приём для тебя наверняка будет лучше, чем для здешнего хозяина.
Эрендис не спустилась к ужину, и Альдарион завершил его в одиночестве. Прислуживала ему одна из женщин. К самому концу жена его явилась и сказала:
— Ты устал от спешного путешествия. Гостевая спальня готова, если будет тебе холодно, зажгут очаг. Дом к твоим услугам.
Альдарион почти сразу же лёг спать и забылся от Средиземья и Нуменора тяжёлым сном без видений. С петухами он проснулся в дурном и даже гневном настроении. Альдарион намеревался искать Хендерха, который увёл с собой и коней, и с ним отправляться к Халлатану Повелителю Пастухов и вождю Хьярасторни. Он решил вызвать дочь в Арменелос, и на землю Эрендис более ногой не ступать. Жена, так и не ложившаяся в ту ночь, встретила его на пороге.
— Ты покидаешь дом ещё скорее, чем объявился. Я и думала, что моё женское царство моряку покажется невыносимым, и он уедет, не завершив своего дела. Можно ли мне знать, какое дело привело тебя?
— В Арменелосе узнал я, что здесь мои жена и дочь. Вряд ли я найду жену, но дочь здесь точно есть.
— Кажется, был у тебя ребёнок лет шесть назад. А моя дочь ещё в постели.
— Так разбуди её, пока я седлаю коня, — ответил Альдарион.
С удовольствием не допустила бы Эрендис свидания дочери с отцом, но боялась потерять дружбу Короля, чей Совет[5] уже давно выражал ей удивление по поводу того, что наследница живёт в далёкой глуши. Когда Альдарион с Хендерхом возвратились, девочка ожидала его на пороге столь же гордо и отчуждённо, как мать, никак его не приветствуя.
— Кто ты? Зачем поднимаешь меня на рассвете, когда весь дом ещё спит?
Альдарион щурился и смотрел, не меняясь в лице, но довольный в душе, ибо видел дочь свою, несмотря на все усилия Эрендис.
— Вы знаете меня, Госпожа Анкалиме! — ответил он. — То теперь неважно. Я послан из Арменелоса напомнить тебе о том, что ты дочь Наследника Короля, и сама, судя по всему, станешь Наследницей в должное время. Я сказал всё и отправляю тебя досыпать, если желаешь. Прощай!
Альдарион поцеловал ей руку, спустился с крыльца, вскочил в седло, помахал рукой и уехал прочь. Эрендис из окна следила за ним и заметила, что не в Арменелос он направился, а в Хьярасторни. Она плакала от горя, а, может быть, более и от гнева. Жалость и раскаяние она готовила для него чуть позднее отвергнутой мольбы о прощении, но Альдарион сам обошёлся с нею как с предательницей и чужим ему человеком. Они припомнила слова Нунет и осознала Альдариона великим и непокорным, с опасной и могучей волей, управляемой холодным разумом. Эрендис отвернулась от окна и перечла ошибки и сказала себе: „О, опасно! Я буду стальной, и даже став Королём Нуменора, он меня не сломает“.


[*] Отсюда, говорят, пошёл обычай Королей и Королев носить на лбу большой и яркий драгоценный камень, а короны в Нуменоре не было. (прим. авт.)


[1] В Западной Провинции и в Андуние среди всех в ходу был Эльфийский [Синдарин], и Эрендис воспитана была на этом языке, а Альдарион пользовался речью Нуменора, хотя, как всякий образованный человек, знал и язык Белерианда (авторское примечание). Ещё в заметках о языке Нуменора писано, что Синдарин в северо-западных областях использовали потому, что заселило те места Племя Бёора, рано, ещё в Белерианде, отказавшееся от собственной речи („Сильмариллион“ прямо о том не упоминает, но, описывая Народ Дор-Ломина при правлении Финголфина, указывает, что Племя Хадора свой язык сохранило, и от того пошла речь Нуменора). В остальных же частях Острова родным был Адунаик, хотя Синдарин знали в той или иной степени все. Знатные же семьи воспитывали детей на Синдарине до времён Тар-Атанамира. (Альдарион, предпочитавший Адунаик, был исключением.) Та же заметка указывает, что Синдарин, оторванный от Элдар, дрейфовал и становился неуклонно Человеческим диалектом, но в знатных родах, общавшихся с Элдар из Эрессёа и Линдона, сохраняли древнюю его чистоту. Квенья разговорным языком не был даже в Белерианде, и в Нуменоре его знали лишь очень образованные или родовитые люди. На Квенья писали наиважнейшие документы, Законы, Летопись и Анналы Королей (Акаллабет упоминает, что „когда принял от отца скипетр девятнадцатый король, на троне он поименовался Адунахором — Королём Запада. Эльфийскую речь он запретил со словами: “чтобы ухо моё не слышало её!” Однако в Записи его имя было написано на Древнем Языке — Херунумен. Эту традицию никто ещё не решился нарушить, ручаясь за последствия.“) Также на Квенья составляли иногда сборники Знания, а главное значение его крылось в именах и названиях. Квенийские топонимы ставили на картах, хотя порой в ходу были местные Синдаринские и Адунаикские аналоги. Личные и особенно тронные имена представителей Династии Эльроса также употребляли в Квенийских формах. „Властелин Колец“ в Послесловии Е, однако, иначе ставит Синдарин среди языков Нуменора: „Лишь Дунедайн среди всех Племён Людей знали язык Эльфов и говорили на нём. Отцы их переняли Синдарин и почти неизменным передавали его детям“.

[2] Эланор — маленький золотистого цвета звездообразный цветок. „Властелин Колец“ говорит, что рос он также на Керин Амрот в Лотлориене (Братство Кольца Книга Вторая Глава VI), а Сэм Гамджи по предложению Фродо назвал так дочь (Возвращение Короля, Книга Шестая Глава IX).

[3] См. выше примечание о родстве Эрендис и Морвен.

[4] Нуменориды, как Элдар, не обзаводились детьми, если подозревали в будущем разлуку жены с мужем (по любой причине), и не расставались, пока дети не вырастали из ранних лет. Альдарион, таким образом, традицию нарушил.

[5] О „Совете Скиптра“ известно, что в те времена полномочий у него не было ни малейших, кроме совещательного голоса, да и никто не помышлял о большем. Входили в него официально представители каждой Провинции, Наследник, дабы мог он окунуться в дела власти и управления, и, по настоянию Короля, другие люди, сведущие по конкретному вопросу, обсуждаемому на Совете. В том Совете кроме Альдариона из Рода Эльроса были лишь Валандил из Андуние от Андустар, и Халлатан из Хьярасторни от Миттальмар. Места в совете получали не по богатству или наследству, а по влиянию и авторитету в своей земле. Акаллабет замечает, что Правители Андуние всегда были среди советников Короля.

Tags: Незавершённые Сказания
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments